Виктор Корб

Чем выше мерзость режима, тем комфортнее чувствуют себя его пустопорожние обличители и теоретические улучшатели.

Они все привычно живут по гениальной формуле Салтыкова-Щедрина - “применительно к подлости”.

Одни исправно получают зарплату за гневные публицистические тексты, нимало не переживая из-за практически полной девальвации слова в России, в которой крикам медийных пастушков “Волки!” уже давно никто не верит.

Другие столь же исправно кормятся за счет производства разного рода программ, дорожных карт, проектов законов, поправок и т.п., отлично зная, что все эти прожекты никогда не будут приняты либо реализованы.

Шумят, пишут, обличают, улучшают. А жизнь идет мимо. И мерзость режима от этого лишь усиливается, потому что все эти улучшатели и обличители лишь усиливают видимость легитимности всей этой мерзкой бутафории.

Разомкнуть, разрушить эту порочную мифологическую конструкцию можно, лишь выйдя в реальную жизнь, начав заниматься реальными проблемами людей и общества и выстраивать новые, действенные и эффективные конструкции решения этих проблем. То есть, всемерно развивать гражданскую самоорганизацию, выстраивать альтернативную легитимность. И, главное, - жить в этой альтернативной реальности.

«Mr. President… Весь мир сейчас следит за дальнейшей судьбой этих белух, оказавшимися в столь бедственном положении». Орфография сохранена.

Весь мир следит за белухами. Весь мир следит за загрязнением Антарктиды. Весь мир следит за несчастными детьми на Ближнем Востоке и в Африке…

Лучше бы весь мир следил за собой!

***

А вот способность принести публичные извинения делает Эдуарда #Лимонов’а одним из наиболее достойных среди современных политиков России.

Идеал России - тупое насилие.

Величайшие герои - параноики на вершине власти. Чем больше власти и насилия, чем более плотно они совмещены, чем дольше и масштабнее реализация бесчеловечных замыслов, тем больше величие. Вершина - Сталин. Далее, по убывающей, Ленин, Петр I, Иван Грозный…

Путин не параноик. Он достаточно злобен, но недостаточно решителен в проявлении силы. Дефицит личной тупости диктатора с лихвой компенсирует тотальное обыдление общества и его апофеоз - идиоты-законодатели. В такой конструкции либералы применительно к подлости отчаянно пытаются обнаружить добро в виде “меньшего зла авторитаризма, защищающего от большого зла охлократической революции”. Но любые уступки энтропии неизбежно ведут к гуманистической катастрофе. Попытки мирного сосуществования с подлостью лишь провоцируют ее агрессию. Имитация законности институирует произвол.

Бешеные мизулины и милоновы становятся реальными властителями России…

Важное свойство культуры - наличие независимых творческих вершин-образцов, которые нельзя и не нужно сравнивать и выстраивать в ряд. Это основа уникальной способности человека воспринимать мир объемно, в идеале - с бесконечного числа точек зрения, в бесконечномерном пространстве.

Можно пытаться определять, кто “круче”: Бетховен, Бах, Моцарт или Чайковский, Микеланджело, Рафаэль, Пикассо или Леонардо да Винчи, Толстой, Чехов, Шекспир или Данте… Но это будут лишь попытки упростить представление о мире, низвести его до проекции на плоскость, линию или даже точку.

Гении - это яркое воплощение уникальности и бесценности каждого самостоятельного индивидуального человеческого опыта как неотъемлемой составляющей опыта человеческих сообществ. То есть, отнять индивидуальный вклад, конечно, можно физически: недоразвитые общества легко мирятся с “естественной” гибелью или убийствами людей. Отряд может не заметить потери бойца. Но этого нельзя делать по сути, понимая, что любая потеря наносит невосполнимый ущерб. И именно отношение общества к ценности каждой личности определяет его развитость в важнейшем, человеческом измерении.

Тезисы выступления директора АРИ Виктора Корба на круглом столе о проблемах церковно-общественных отношений, прошедшем 6 февраля в Омском РЦСО.

Ключевой фактор, который следует учитывать при анализе проблем в отношениях религии, общества и государства, - это специфический для России фактор сверхдоминирования государства. Сверхдоминирования вплоть до сакрализации этой роли. В противовес европейскому типу - значительно меньшему доминированию и современному представлению о государстве как сервисном, вторичном, обслуживающем отношения людей, групп, сообществ, - этот тип сверхдоминирования государства еще называют “азиатским”. Но Россия явила миру еще более резкое выражение этого фактора. XX век фактически продемонстрировал уникальный феномен: когда общество было выращено самим государством!

Не буду тратить время на детализацию этого тезиса, поскольку это отдельная серьезная сфера для анализа, но это почти очевидно: у нас общество как самостоятельный институт, образованный из хотя бы относительно самостоятельных людей, практически отсутствует. Недаром у нас такой рефрен “есть ли у нас общество?”, “есть ли у нас гражданское общество?”, “а появилось оно уже или нет?” И в тех же блогах я, например, вынужден этот пессимизм по поводу отсутствия общества постоянно преодолевать: “Да нет, есть граждане! Пока есть граждане, пока они хоть как-то друг с другом взаимодействуют, пока они хоть какие-то конструкции сообщества, выражения интересов и их защиты реализуют, можно говорить о наличии гражданского общества”. Но факт налицо: роль общества в российской схеме общественно-государственных отношений вторична, резко принижена по отношению к государству. Государственная машина сохранилась как сакральная, практически не рефлексируемая, некритикуемая. Более того, в последние годы эта тенденция усиливается, государственная машина, при всей ее бездушности – это, действительно, машина, – и она ведет себя как субъект, перешедший в наступление против общества.

Роль общества в российской схеме общественно-государственных отношений вторична, резко принижена по отношению к государству. Государственная машина сохранилась как сакральная, практически нерефлексируемая, некритикуемая, агрессивная по отношению к людям и обществу.

Исходя из этого, что мы видим? Какую позицию могла бы занимать церковь. Давайте я буду термин “церковь” для простоты использовать, опуская имеющиеся конфессиональные различия. Надеюсь, меня простят представители других конфессий. Вот эта условная церковь, которая тоже была гонима, - здесь об этом говорили, - занимала такую сложную позицию, двойственную, когда произошла ситуация обострения, некоего возможного освобождения общества. Открыта возможность для осознания, саморазвития и т.д. Какую позицию церковь заняла в этой ситуации? Действительно, полтора-два десятилетия церковь принимала эту легкость отношений, то, что здесь звучало уже. Но в тот момент, когда произошло наступление государственной машины, церковь заняла, на мой взгляд, неудачную позицию.

Когда произошло наступление государственной машины, церковь могла быть с обществом. Или быть самостоятельным субъектом, занимая позицию арбитра. Но церковь заняла унизительную позицию сращивания с государством!

Церковь могла быть с обществом. Или быть самостоятельным субъектом, занимая позицию арбитра. В современном обществе это могла быть наиболее сильная позиция, когда даже слово одного человека – условного Далай-Ламы – влияет на представления, на мнения, на поведения десятков миллионов людей, это очень, скажу с профессиональной точки зрения, выгодная позиция, - но нет, церковь эту позицию не заняла. Быть с обществом, быть вместе с гонимым обществом, защищаться вместе – нет, эту позицию церковь тоже не заняла. Церковь заняла позицию сращивания с государством! Унизительную позицию, вторичную. Позицию, противоречащую собственным декларациям тысячелетним. Противоречащую Конституции. Вынуждающую совершать массу “грехов”: грех лжи очевидный, когда мы, например, строим Успенский собор не на пожертвования, как об этом много лет говорим, а за государственный счет – я только один пример из огромного ряда привел для иллюстрации. Когда мы используем имущество общенародное фактически как свое, а на любые поползновения общества в этой части реагируем крайне агрессивно. Я уже не говорю о грехах стяжательства, гордыни и наиболее ярко последнее время проявившейся немилосердности. Что вообще говоря, абсолютно логично вытекает из этого основного выбора: церковь, ставшая на сторону государства, вынуждена так себя вести, просто вынуждена.

Поскольку государство у нас основано на лжи, в итоге и церковь втягивается и вынуждена жить по лжи.

Пока это не будет осознано и церковью, и обществом, и наиболее здравомыслящими и ответственными чиновниками, теми, кто не растворился еще в этой бездушной государственной машине, пока эта ситуация не будет осознана, и пока церковь не оторвется от государства и либо не перейдет на сторону общества, либо не займет роль арбитра, - до тех пор эта ситуация будет только ухудшаться и, уж извините меня за пророчество, церковь погибнет вместе с таким государством. Потому что такое государство – бездушное, бесчеловечное и агрессивное по отношению к собственному народу и гражданам – долго существовать в современном мире не может.

Если церковь не оторвется от государства и либо не перейдет на сторону общества, либо не займет роль арбитра, ситуация будет ухудшаться и церковь погибнет вместе с государством. Потому что такое государство – бездушное, бесчеловечное и агрессивное по отношению к собственному народу и гражданам – долго существовать в современном мире не может.

В этом смысле, диалог возможен и необходим, но диалог возможен только между хотя бы относительно свободными субъектами. И не с позиции силы или с позиции лжи.

Полная аудиозапись круглого стола доступна по этой ссылке

Нашистов - по образу жизни, а не по формально-политическим признакам - пока гораздо больше, чем людей, способных ценить свободу. Впрочем, их было больше всегда и будет еще долго. Но надо ясно понимать, что их сила - исключительно в нашей растерянности и разобщенности. И, наоборот, даже при стократном численном превосходстве зомбированная нашистская масса уступает сплоченному и целеустремленному движению людей, отстаивающих базовые ценности - жизнь и свободу.

Нашизму корпоративному и тотальному мы должны противопоставить “нашизм человеческий”, который по сути является антинашизмом, то есть, осмысленным объединением людей против самых мерзких, самых жестоких и самых опасных проявлений агрессивной античеловеческой системы. Подчеркну: речь идет вовсе не о пошлом “союзе всех хороших людей против всех плохих”, а именно о единении людей против бесчеловечного, бездушного, несущего смертельную угрозу.

Заветы Нимеллера при всей их очевидности не работали раньше и не работают теперь. Особенно в ситуации резкого понижения порога чувствительности к угрозам. Что говорить о сложных конструкциях, обосновывающих важность единства людей с разными идеологическими представлениями, если множатся и становятся обычными примеры смиренного принесения в жертву соратников по движению гражданского сопротивления.

Еще не поздно остановиться. Соотношение числа заложников, томящихся в застенках режима, и их товарищей, остающихся на свободе, еще в нашу пользу: на каждого узника совести или политзаключенного приходится не менее десяти тысяч соратников на воле. А значит, даже минимальной мобилизации ресурсов вполне хватило бы для резкого изменения ситуации. Грубо говоря, достаточно каждому свободолюбивому человеку, пока еще находящемуся на воле, внести скромные 100 рублей в Фонд гражданской самозащиты - и можно будет для каждого из сидельцев обеспечить уровень информационного и адвокатского сопровождения, не уступающий резонансной поддержке Pussy Riot. Но этого не происходит - правозащитники и политики продолжают бессмысленные и деструктивные споры о “критериях отнесения к политзекам”, а большинство “рядовых” узников месяцами и годами остаются фактически один на один с пыточной системой российского гулага.

Можно ли переломить эту жуткую тенденцию? Что нужно для успеха в деле защиты жизни и свободы? Как остановить и повернуть вспять процесс пропадания поодиночке? Да, все правильно - нужно “взяться за руки”. Но не абстрактно, а решительными практическими действиями: так, как если бы речь шла о необходимости срочной помощи самым близким людям - родителям, детям, супругам… А для этого надо осознать то, что общность с людьми, отстаивающими человечность, жизнь и свободу, - во многом даже более значима, чем формальные родственные связи. Надо осознать, что помогая облегчить нахождение за решеткой или вызволить из застенков незнакомых Стомахина, Осипову или Акименкова, вы помогаете самим себе: ослабляя бандитский режим, вы повышаете собственную безопасность. И, наоборот, отказывая политзекам или узникам совести в поддержке, вы укрепляете бесчеловечный режим, провоцируя его на эскалацию полицейщины и произвола. Причем, абсолютно неважно, чем обосновывается этот отказ - идеологическими разногласиями, собственными проблемами или любыми другими поводами, - по сути он становится прямым актом соучастия в насилии.

Лозунг “Свободу всем политзаключенным!” должен, наконец, реально стать одним из основных лозунгов, объединяющих все разрозненные силы гражданской оппозиции путинскому режиму. Он должен стать неотъемлемым компонентом всех протестных акций, независимо от их формы и целей. Причем нужно жестко выдерживать смысловой акцент центральной части лозунга, давая ясно понять и нашему противнику (а точнее - жестокому врагу в противостоянии не на жизнь, а на смерть), и, еще важнее, самим себе, что главное в этом лозунге - именно удержание целостности единого фронта общегражданского сопротивления.

• Внести посильный вклад в фонд гражданской самозащиты
• Поддержать кампанию “Против преследований за мысли и слова”

Важное разъяснение в связи с распространенной позицией “сталинофобии”.

1. Сталин и сталинизм должны были быть подвергнуты международному суду по обвинениям в преступлениях перед человечностью и массовый геноцид. То, что этот суд не был проведен в XX-м веке, является яркой иллюстрацией пресловутой RealPolitik, двойных стандартов и т.п. Такой суд еще может быть организован, и никто не мешает это сделать при наличии достаточной воли, общественного авторитета и организаторских ресурсов. Но надо понимать, что фактически Сталин уже давно перешел в разряд “исторических субъектов”.

2. Невозможно, а потому не стоит и пытаться подменить процесс естественного формирования исторических мифов административными политико-правовыми мерами. Бороться с мифами можно и нужно лишь в открытых научных и общественных дискуссиях. Ни при каких обстоятельствах недопустимо накладывать табу на общественные дискуссии по актуальным вопросам, какими бы болезненными и оскорбительными они ни казались отдельным людям и группам. Это относится и геноциду армян, и к холокосту, и к голодомору, и к сталинизму, и др. Свобода мнений и дискуссий - это безусловный и важнейший приоритет.

3. Попытки табуирования тем, названий, символов и т.п. - это проявление иррационального, природного начала, противоречащее человеческому в человеке. Свободный и ответственный человек не может позволять себе фобий в отношении звезд, свастики, слов Сталин, Сталинград, фашизм, либерализм, педофилия и т.п. Отказ от спокойного и содержательного обсуждения, подмена его произнесением мантр - признак слабости и неуправляемых фобий. Неумение управлять фобиями делает человека агрессивно-послушным, подверженным внешнему манипулированию.

Пока еще немногие осознают, что девушки из Pussy Riot реализовали уникальный и грандиознейший проект глобальной игры открытого типа с растущей суммой. В таких играх любой желающий может реализовать собственную стратегию выигрыша, не борясь за ограниченные ресурсы. Точнее - они ограничены лишь масштабом человеческой цивилизации, которая, по сути, безгранична и соразмерна вселенной.

Высший успех организатора Игры - сделать так, что в нее вовлекаются практически все, включая и самих организаторов.

Важно то, что даже находясь внутри Игры, даже теряя - с точки зрения “обычных людей” - любые возможности влиять на ситуацию, лидеры Pussy Riot остаются ее организаторами, поскольку главные “правила” задаются исходным замыслом и виртуальными ориентирами, в основании которых - культура, человечность, честь, добро. А организаторы продолжают, даже находясь в заключении, не только уверенно удерживать игровые рамки, но и непосредственно управлять развитием Игры - вбрасывая новые сюжетные линии и отсекая лишние.

Pussy Riot делают мировую Игру!

Мерзкие путины, сурковы и прочие менеджеры администрации тоталитарного режима мнят себя великими политиками, по сути же они являются жалкими марионетками, участвующими сразу в нескольких играх.

Да, игра, затеянная Pussy Riot, не единственная - на одном поле разыгрывается сразу несколько больших игр, некоторые из которых имеют очень мощную историческую инерцию, утратив организаторов и игротехников, превратившись в самостоятельные игровые миры мифологического типа. Но игра Pussy Riot имеет больше шансов на успех - и в краткосрочной, и в очень далекой перспективе, - поскольку имеет несоизмеримо более мощную и продуктивную цивилизационную основу. Проще говоря, это игра на стороне Добра  И это игра, интересная всему человечеству.

Мне очень близки подобные замыслы и я сам не раз пытался осуществлять такие игровые проекты, разумеется, пока несопоставимые с феноменом Pussy Riot по масштабу. Таким был проект “Гражданин Мэр“, моментально после запуска вышедший за рамки локальной электоральной инициативы, стянувший на себя все основные коммуникации политического пространства России и создавший яркий образец гражданской самоорганизации.

Еще более значимым является инициированный мной в 2005 году реформаторский проект по созданию и развитию системы “гражданской легитимности”, альтернативной существующей в России бутафорской “суверенной демократии” и являющейся основным стратегическим направлением преобразования общественно-государственного устройства. В русле этого мега-проекта с разной степенью успешности реализовано уже довольно много локальных проектов: от региональных и межрегиональных гражданских советов - до попыток формирования разного рода “протопарламентов” на общенациональном уровне. И, хотя он еще не дошел до стадии необратимости и достаточной мощи самореализации, но очевидно, что основные идеи, заложенные в нем неуклонно овладевают активистскими и лидерскими массами.

Так играем.

И так выиграем у бессмысленной мерзости мира.

Мощь западной цивилизации основана на рационализме и человечности.

Все слабости - от неизжитых остатков и уступок иррациональному, природному.

Западному человеку будет трудно противостоять дикости в человечьем обличье, пока он сам слишком зависим от разных проявлений этой дикости: молится придуманным богам, таскается с трупами, текстами, образами и поклоняется им, сакрализует власть и историю…

Если самому не перестать “оскорбляться” любыми ненасильственными формами самовыражения, нечего и мечтать усмирить самые дикие проявления “оскорбленных чувств” со стороны диких стад человекоподобных существ.

Смотрим рубрику “Календарь” на телеканале “Ностальгия” и ухо режет фраза “17 августа празднует свой день рождения Муслим Магомаев”. Я аж поперхнулся и начал возмущаться, а Татьяна говорит: “Это у них, наверное, тоже какая-нибудь старая запись - ведь календарные сюжеты уже не стареют”. Да, наверное, но без специальных пометок и комментариев эта фраза звучала все-таки дико.

Впрочем, нельзя не признать изрядной адекватности именно такого подхода к делу - жизни в прошлом. Причем, прошлом, почти целиком придуманном, реконструированном в соответствии с вполне ясными целями и ожиданиями. Для сверхконсервативного и сакрализованного российского сознания характерна даже не банальная ностальгия по чему-то утерянному и не ностальгия по настоящему, а ностальгия… по ностальгии - вечное переживание мнимых утрат, вплоть до полного вытеснения им реальной жизни.

Россияне не просто обманываться рады, а рады страдать по вымышленным утратам: по непостроенному коммунизму, по неотоваренным ваучерам, по сомнительному первенству в области балета и т.п. И они никогда не поймут и не признают, что “Россия, которую они потеряли” - это Россия, которой никогда не было и не будет. Потому что есть и будет лишь та страна, в которой граждане, помня прошлое, живут настоящим и будущим.

“God Bless You, Dr. Kevorkian!”

Право на смерть – такое же важное право человека, как и право на жизнь. Может, даже более важное. Потому что право на жизнь – это естественное право, дарованное человеку самим фактом рождения. А право на смерть возникает лишь у свободного человека.

Не случайно тоталитарные общества отрицают наличие этого права. Точнее, признают его лишь за внешними по отношению к личности структурам: обществом, вождями, жрецами. В этой схеме жизнь человека ему не принадлежит, и он не может ей распоряжаться по собственному усмотрению. Соответственно резко возрастают риски разного рода социально-суицидальных проявлений. Жертвы могут объясняться интересами государства, народа, божества, но суть неизменна: ценность жизни отдельного человека, а значит, и всего человеческого сообщества уступает разного рода абстракциям.

В свободном обществе свободных людей нет страха смерти. Смерть воспринимается вполне рационально – как завершение периода материального существования носителя человеческой индивидуальности. Но если в течение этого срока человеку удалось в значительной мере реализовать свое основное предназначение – внести свой уникальный вклад в копилку общечеловеческого опыта деятельного познания мира, - то и смерть воспринимается вполне спокойно. Поскольку есть ясное представление о том, что “весь я не умру”, но буду жить в человеческой памяти или даже в актуальных человеческих отношениях, как минимум, до тех пор, пока люди будут помнить обо мне, пользоваться результатами моего творчества.

Право на смерть является одной из крайних и потому весьма действенных форм гражданского протеста против произвола бесчеловечных систем. Доведенные до отчаянья заключенные объявляют голодовку, режут вены, выбрасываются из окон, используют другие формы угрозы или реального ухода из жизни. Демонстрируя тем самым свое несогласие с произволом и свою приверженность свободе. И, наоборот, вертухаи всех мастей следят за невозможностью самоубийств с той же бдительностью, как и за невозможностью побега. Потому что и то, и другое – это формы проявления человеческой свободы, избавления от рабства и унижения.

Право свободного человека на смерть не представляет угрозы человеческому сообществу. Ведь свободный человек воспользуется своим правом на смерть в исключительных случаях: когда он ясно осознает, что исчезает смысл его физического существования – в силу тяжелой неизлечимой болезни, приносящей лишь страдания ему самому и его близким, либо по другим причинам. Свободная реализация свободным человеком своего права на смерть, таким образом, лишь подчеркивает ценность жизни по формуле “Человек умер. Да здравствует человек!”

Да, смерть! Да, жизнь!

Я рад, что в моей френд-ленте оказалось не так много явных гомофобов. Хотя я включаю во френды любых людей с интересными дневниками, часто со взглядами, очень сильно отличающимися от моих. Это помогает мне формировать более объемную картину мира, сверяя свои представления с представлениями других людей, способных свободно мыслить и внятно излагать свои мысли.

Но очень неприятно то, что гомофобы обнаруживаются и среди моих потенциальных соратников по гражданскому сопротивлению.

Гомофобия - это ведь качество, ярко характеризующее как раз сторонников существующего бесчеловечного российского режима. Это качество людей, внутренне несвободных, склонных к некритичной трансляции чужих идей и, таким образом, являющихся основой для тоталитарных манипуляций сознанием. Значит, эти люди в значительной мере служат темной стороне Силы укреплению режима.

Гомофобия - это проявление внутренних страхов. Боязнь непонятного, непривычного, чужого. Гомофобия поэтому, как я уже раньше отмечал, мало отличается от других форм ксенофобии. А если человек страдает гомофобией, значит, он не может управлять своими страхами. И значит, он является слабым звеном в нашей общей борьбе за свободу. Даже если он является активистом, ходит на митинги, поддерживает лозунги. Неспособность управлять иррациональными страхами - прямой путь к предательству.

Гомофобия, таким образом, - это типичная медвежья болезнь. И лучше бы, конечно, четко выдерживать границу между людьми политически и духовно здоровыми, с одной стороны, и людьми, являющимися носителями разных форм этой самой медвежьей болезни - гомофобии, патриофилии и т.п. Для последних создана специальная медвежья партия. Для них недавно открыли запись в медвежий фронт. А свободным гражданам надо бы четче выдерживать карантинные мероприятия.

Когда пришли за Синяком, я молчал, ведь я не фермер.
Когда посадили Сенина, я молчал, ведь я плачу по кредитам.
Когда обвинили Кузнецова, я молчал, ведь я не рекламист.
Когда осудили Большенко, я молчал, ведь я не строитель.
Когда пришли за мной, некому было подать голос в мою защиту.

Драматичное покаяние Мартина Нимеллера “Когда они пришли” хорошо известно. Переведено на все языки. Часто цитируется по разнообразным поводам. Но крайне редко применяется в реальной жизни. Точнее, применяется именно в таком, обреченном варианте - осознания упущенных возможностей и времени, когда уже поздно что-либо исправлять.

В России ведь тоже давно известно, что не стоит зарекаться от тюрьмы да от сумы. Но всегда кажется, что неприятности случаются с другими, беды происходят где-то далеко. Свои погрешности кажутся соринкой в сравнении с бревнами чужих грехов.

Что до меня, то я не молчал ни в одном из упомянутых в метафорической цитате случаях. Я, вообще, не могу молчать, когда рядом совершается несправедливость - независимо от масштаба и темы. Старожилы новейшей истории Омска помнят, как я почти одновременно выходил на Площадь с плакатом “Lietuva, прости нас!” и заставлял спикера горсовета Варнавского извиняться перед депутатом, которого он назвал “коверным”.

Но я прекрасно понимаю чувства молчащих. Людей, привыкших молчать уже не в одном поколении. Еще не утративших чувства брезгливости от знаменитых “коллективных писем” в жанре осуждамса и одобрямса. И, одновременно, сохранивших святую уверенность в то, что “начальству виднее” и поэтому “лучше не высовываться”. Чувства столь сильного, что прошло практически неизменным через столетия крепостного права, несколько войн и революций.

Понимаю, но никогда не приму такую позицию. И буду пользоваться любой возможностью, чтобы показать ее абсурдность.

Да, долги надо возвращать. Но надо различать долги личные и корпоративные. Надо различать текущую хозяйственную задолженность, естественную для любого бизнеса, и злостный отказ от исполнения обязательств при наличии такой возможности, а тем более прямое мошенничество.

Да, причиненный ущерб надо возмещать. Но нельзя мириться с практикой превращения предпринимателей в козлов отпущения, в людей, “виноватых по роду деятельности”, заведомо более ответственных, в сравнении с чиновниками и другими наемными работниками. Или даже потворствовать этой практике. Люди, рассчитывавшие получить выгоды, участвуя в схемах т.н. “долевого строительства”, должны понимать, что они фактически становятся соинвесторами, принимающими на себя все предпринимательские риски этого сложного вида бизнеса. А мы почему-то продолжаем мириться с совершенно совковой практикой перекладывания этих рисков на чужие плечи или размазывания на всех.

Да, в обвинениях надо разбираться. Но для этого нужно обеспечивать возможность справедливого и беспристрастного судопроизводства, а не молчаливо соглашаться с его подменой разборками по понятиям или по праву сильного. Каждый факт отступления от правосудия из-за наличия в деле заинтересованных лиц из чиновничье-милицейско-судейско-прокурорской касты должен становиться объектом пристального внимания прессы и общественного контроля.

И, главное, надо ясно отдавать себе отчет в том, что любая уступка Молоху произвола и патернализма, прикрывающемуся некими “общими интересами”, неминуемо влечет все новые и новые жертвы. Переломить эту тенденцию можно, лишь прервав “молчание бизнесменов”.

Для этого нужны и новые организационные схемы, и новые лидеры. Но главное - совершение своеобразной ментальной революции: отказ от навязанной роли тельцов и овец, якобы находящихся в вечном долгу перед “чистыми” социальными группами, и решительное преодоление внутренней идиосинкразии - столь сильной, что даже перед лицом смертельной опасности многие предприниматели не сядут с коллегами на одном гектаре.

Примечание. Это эссе было написано для публикации в журнале “Бизнес курс”, но отклонено главным редактором.

Знаменитая марксова формула “человек есть совокупность его общественных связей” не утратила актуальности и поныне. Развитие коммуникационных технологий лишь усиливает ее. И уже не только публичные деятели, но и т.н. “обычные люди” ощущают на себе феномен виртуальной реальности: когда массовые мнения и представления о человеке или событии оказывается более реальным и важным фактором, чем “реальные обстоятельства”.

Вторая декада августа прошла в Омске под знаком проблемы “неразделенности фактов и мнений”. Острота и значимость этой ситуации вызывалась тем, что основным фигурантом ее стало первое лицо региона. Масла в огонь подлила прокуратура, которая даже завела уголовное дело по факту распространения слухов и недостоверных сообщений. Удивительным образом и я также оказался почти в центре событий…

14 августа агентство “ДО-инфо” первым из СМИ опубликовало новость о том, что Омск взбудоражен слухами о тяжелой болезни или даже смерти губернатора. С 16 по 21 августа Агентство Региональных Исследований проводило опрос об отношении омичей к этим слухам. А 24 августа я совершенно неожиданно стал участником процесса “Полежаев против Бухарбаевой”, в котором вновь ключевой стала проблема различения фактов и сведений, с одной стороны, и мнений и представлений, с другой.

В сухом остатке этой истории - следующие факты (которые, разумеется, являются лишь моим мнением).

Состояние общественных коммуникаций в регионе таково, что омичи в массе склонны гораздо больше доверять слухам и разного рода “желтым”, чем т.н. “официальным” источникам. Даже через пять дней после официального опровержения слухов и сообщений СМИ о болезни губернатора более 70% опрошенных омичей были уверены в том, что “страшную правду скрывает его окружение”. Этот факт - недоверие всем формам официоза - оказался единственным достоверным событием в мощном медийном тайфуне, обрушившемся на Омскую область. Остановить его удалось лишь срочным выходом губернатора из отпуска и явлением народу через телевизионный экран.

Попытка губернатора в суде защитить свое достоинство, опороченное, по его мнению, плакатом с упоминанием его фамилии в негативном контексте, нанесла в итоге мощнейший удар по его репутации - и как человека, и как политика. Представлявший его адвокат в суде проговорился, что для признания недостоверной фразы “Полежаев - убийца” достаточно было иска даже без указания конкретного ответчика. В этом контексте прямое столкновение его доверителя с матерью погибшего солдата, пусть даже и без материальных претензий, и нежелание признать за ней право на выражение своего мнения, пусть и в весьма острой и даже оскорбительной форме, все это выглядит как стремление избежать дискуссии по важнейшим общественным проблемам или даже показать наглядный пример “затыкания рта оппоненту”.

Подключение прокуратуры для наказания возможных распространителей слухов о смерти губернатора завершило превращение водевиля в трагифарс - естественным образом формируя анекдот о том, что “наш Дон живее всех живых и просто не может умереть”.
Перфекционизм, стремление к совершенству любой ценой часто служит плохую службу. Следует крайне осторожно использовать услуги специалистов по пиару и имиджу, всегда помня, что чем более сложную и многозвенную схему общественных отношений вы выстраиваете, тем больше риски искажений вашего образа в массовом сознании и манипулирования им вразрез вашим интересам. И, наоборот: открытое и содержательное общение с людьми, готовность к прямой дискуссии по самым острым проблемам, оперативность реакции (в идеале - интерактивность) - надежный залог позитивного имиджа.

P.S. Надеюсь, читатели понимают, что губернатора в этом эссе я использовал лишь как образец для более яркого изложения тезисов, значимых для каждого человека, дорожащего своей репутацией.

P.P.S. Эссе было написано до того, как прошла новость о том, что Леонид Полежаев отозвал иск к Алме Бухарбаевой. Думаю, это событие лишь усиливает изложенные выше мнения и факты.

Примечание: этот текст написан в рамках моего сотрудничества с журналом “Бизнес курс” и впервые опубликован 1 сентября 2010 года.

Я, так же, как и Высоцкий, не люблю и когда железом по стеклу, и когда стреляют в спину, и когда мильон меняют по рублю. Неудивительно, что я испытываю почти тошноту по отношению к так называемому Дню города Омска. Точнее, к тому, во что его превратили при последних администрациях. И, похоже, такое отношение к этому празднику со мной разделяют многие омичи.

А ведь еще каких-то пятнадцать лет назад этот праздник входил в число любимых для большинства горожан. По данным тогдашнего опроса, проведенного Агентством Региональных Исследований, День города, помнится, уступал лишь Новому году да дням рождения респондентов и их близких. Он был реально значимым событием, прерывающим череду будней, повышающим эмоциональный фон города, способствующим укреплению городского сообщества.

Сейчас, впрочем, тоже много горожан с удовольствием посещают “мероприятия” Дня города. Особенно те, что проводятся в формате массовых зрелищ. Но невооруженным социологией глазом видно, что последние годы этот “праздник”, скорее, разобщает, чем сближает и объединяет. Омичи четко делятся на две группы: тех, кому нравится “потусоваться на халяву”, и тех, кто стремится в начале августа вырваться из города любым способом - на дачу, на природу, за границу - лишь бы не пересечься с толпами любителей и искателей массового праздного отдыха.

В чем причина такой эрозии интересного начинания? По-моему, все просто и вполне очевидно: День города из Дня горожан превратился в День для горожан. В нем не осталось практически ничего от живой, человеческой инициативы. От естественного желания своими силами сделать праздник себе, своим близким, друзьям и гостям. Придумать что-то оригинальное и увлекательное. Наоборот, практически каждый пункт огромного сводного перечня мероприятий, приуроченных к первому воскресенью августа, несет на себе налет казенщины, официоза, администрирования, начальственной воли и начальственной же эстетики.

У чиновников свои представления о прекрасном. И они, разумеется, считают ниже своего номенклатурного достоинства сверять эти представления не то что со всеми горожанами, но даже с профессиональными сообществами.

Поэтому из года в год визуальные решения Дня города выглядят все более убогими, не дотягивая уже даже до уровня визуальной пропаганды позднего СССР. Если бы в городе по-прежнему было семь районов, то мы бы получили классическую “радугу” в качестве главной цвето-графической идеи. Со всем вытекающим из этого смелого решения богатством ассоциаций Впрочем, и нынешняя бессмысленная раздача каждому округу по цвету способна вызвать лишь чувство стыда за невольную причастность к убожеству. Лишь по факту проживания в Омске и согласия с этой эстетикой безобразного.

Поэтому доминантами праздника становятся шоу, в которых именно “мильон меняют по рублю”, то есть убого-привычные, но зато очень простые для администрирования из одного кабинета.

Поэтому главным методом формирования программы главного городского праздника является сваливание в одну трудно разгребаемую кучу всего, до чего могут дотянуться чиновничьи мыслишки и ручонки. При этом многие по-настоящему интересные изюминки часто разрушаются и смешиваются с халтурой - с известным итогом. Так произошло с некогда славной Омской Флорой. Утратил очарование живого спортивного праздника Сибирский Марафон. Карнавал превратился в унылую пародию на советские демонстрации…

Очень хочется надеяться на то, что Омск все же найдет в себе силы встряхнуться, избавиться от совкового оцепенения и начать действовать более самостоятельно - без унизительной зависимости от чиновничьих ужимок и высочайших соизволений. Действовать инициативно и самостоятельно - и в праздники, и в будни.

И тогда, уверен, и сами горожане лучше почувствуют вкус к яркой жизни, И День города станет уникальным событием мирового уровня, способным привлечь к нам в гости сотни тысяч самых желанных гостей со всего мира.

И не только один День города, но и все остальные его дни.

Примечание: эссе впервые опубликовано в журнале “Бизнес курс” 4 августа 2010 года.

Я скептически отношусь к любым формам конспирологии. Не считаю нужным тратить время на “расследования” любых тайн - хоть мадридского, хоть кремлевского, хоть омского двора, - когда все основные события легко объясняются очевидными причинами, далекими от теорий заговора. Но иногда умысел неких скрытых сил становится очевидным - по схеме “кому выгодно”.

Яркий пример последнего времени - масштабная антимилицейская волна. Да, она возникла не на пустом месте: и евсюковы, и мецы, и прочие менты-оборотни - были и есть на самом деле, их никто специально не придумывал и не внедрял с целью опорочить нашу доблестную милицию. Это ведомство в нынешнем состоянии представляет угрозу обществу и нуждается в коренном реформировании. Но столь же очевидно и наличие конкретных сил, заинтересованных в этой кампании. Это и группы в самом ведомстве, рассчитывающие на резкий карьерный рост за счет масштабной внутренней чистки. Это и прокурорские, конвертирующие резонансные дела и общий рост “публичной преступности” в улучшение отчетности. И, конечно, чекисты - вечные соперники милицейских, умудрившиеся сохранить свое ведомство без ощутимых изменений в эпоху распадов, революций и реформ, и мечтающие окончательно закрепить свой особый надгосударственный статус.

Казалось бы, о чем беспокоиться нормальным честным людям, наблюдающим за грызней пауков в банке? Есть о чем.

Эта грызня практически не затрагивает основ системы произвола. Коренная реформа подменяется банальными междуусобными разборками и локальными ротациями кадров.

Резкое разрушение сложившихся отношений между “ментами” и “авторитетами”, без параллельного или опережающего выстраивания эффективных институтов правопорядка, приведет лишь к переделу криминальных рынков, сокращению зоны контролируемой преступности и понижению уровня общественной безопасности.

Но пожалуй, главная опасность - это укрепление власти “серых” и, вообще, серой зоны - отношений, находящихся вне доступа СМИ, вне правового регулирования, вне этических ограничений. В этой зоне действует правило “можно все”. В этой зоне беззащитны не только “простые люди”, но и властители, потому что их тоже могут в любой момент “убрать” тем или иным способом. Серые действуют вне базовых человеческих норм и именно поэтому являются самой страшной силой.

Милиция, при всех своих недостатках, все же находится преимущественно в публичной сфере. Прочти все милицейские начальники хорошо известны пофамильно, помашинно, покоттеджно. А что нам известно о ключевых персонах “серых домов”? Что известно об их состояниях, их влиянии на власть, их дружеских и родственных отношениях? Практически ничего. А ведь нет ничего опаснее неизвестности. Тем более, что за двадцать лет влияние серости в России только усилилось.

Пожалуй, единственная возможность предотвратить развитие событий по негативному или даже катастрофическому сценарию - обеспечение надежного гражданского контроля. Нельзя ограничиваться созданием очередного формального органа - вроде КПК, КНК или АКК, - позволяющего “закрыть вопрос”, поставив галочку в отчете. Нужны новые по-современному организованные институты: нужен Комитет защиты бизнеса от рейдерства и произвола, нужен авторитетный Общественный совет по взаимодействию с органами, пока лишь названием напоминающими правоохранительные, нужны мощные независимые адвокатские и журналистские объединения, которые будут понемногу выводить на свет персонажей серой зоны и сокращать ее влияние на нашу жизнь…

Но главное и самое сложное - перелом общественного настроения, радикальное изменение человеческих реакций на события и тенденции в сфере личной и общественной безопасности. Если мы будем продолжать мириться с отдельными проявлениями подлости и жестокости, проявляя смелость лишь на кухнях и в курилках, серые могут одержать окончательную победу над страной. И, наоборот, если каждый эпизод вопиющей несправедливости будет вызывать мощную волну гражданского протеста и приводить не к наказанию стрелочников, а к серьезным изменениям системы, сможем вернуть страну себе.

Примечание: эссе впервые опубликовано в журнале “Бизнес курс” 30 июня 2010 года.

Если некое существо выглядит как петух, машет крыльями, как петух, и кукарекает, как петух, - значит, это петух. А можно то же сказать про город или регион? Если, например, в неком отдельно взятом регионе люди думают, как в Сицилии, если они относятся друг к другу, почти как сицилийцы, и, если они в похожих ситуациях действуют совершенно по-сицилийски, значит, этот регион – Сицилия? Даже если он находится в России, в Сибири, и виноград здесь по-прежнему растет лишь на участках редких энтузиастов. А оливки не растут совсем.

Вы думаете это шутка или грубая натяжка? Давайте попробуем взглянуть чуть пристальнее. Причем, не будем пытаться исследовать какие-то сложные обстоятельства – достаточно будет лишь аккуратно собрать и назвать своими именами то, что “и так все знают”.

Кстати, эта формула “и так все знают” – тоже одна из определяющих характеристик общественного уклада в нашем регионе. Все знают, что “Лицкевича убили, чтобы захватить Завод”. Все знают, что “сын Милиционера – наркоман и наркодилер”. Все знают, что “вице-мэр скупил все рынки”, что “силовики крышуют таксистов и маршруточников” и т.п. Все всё знают, но молчат. Точнее, передают это знание исключительно в изустной форме, не позволяя ему выйти из мифологической сферы в реальную. В публикации местных СМИ, в расследования прокуратуры, решение судебных органов…

Наличие многочисленных внешних атрибутов современности и даже западности мало затрагивает патриархально-феодальные основы устройства региональной жизни.

Мы имеем Папу – главного и единственного. И многочисленных отцов семейств помельче, сферы влияния которых четко распределены и контролируются сверху вниз по “вертикали понятий”.

У Папы есть Семья. То есть, разумеется, все население вверенного ему отдельно взятого региона считается по факту его семьей. Но есть еще и Семья с большой буквы – с сыновьями, племянниками, прочими кумовьями и “родными человечками”.

Папе давно пора на покой, и у Папы уже имеется преемник. Он, как водится, не является кровным родственником. Но входит в Семью. И все отлично понимают, что решение о престолонаследии будет приниматься узким кругом особо приближенных. А благодарный народ узнает окончательное решение после.

Население региона, похожего на Сицилию, живет, в целом, по привычным нормам-понятиям. Довольствуясь малым и хорошо понимая или ощущая границы допустимого в этой “красной зоне”, наследующей традиции и советского времени, и более древних периодов. Редкие “диссиденты” общую картину почти не нарушают: в острых ситуациях выдавливаются на обочину, в другие регионы или дальше…

Кстати, о прокуратуре и судах. Какие могут быть расследования, если автор знаменитой формулы “прокуратура - надежное звено в команде губернатора” после сомнительной истории с явным коррупционным душком пошел на повышение и дослужился уже до зама генпрокурора? Если нынешний прокурор живет в специально отстроенных хоромах в историческом центре города. И если даже милиционеры искренне удивляются, когда к ним обращаются с заявлениями о преступлениях. Потому что сложилась устойчивая практика – к милиции обращаться в крайнем случае. Потому что редкий спор хозяйствующих субъектов обходится без личного интереса или прямого участия милицейских, судейских, прокурорских и прочих силовиков – настолько прочно они встроены в экономические отношения.

Короче говоря, в отдельно взятом регионе “все схвачено и все поделено”. Это, впрочем, не значит, что регион безнадежен – просто он привлекателен лишь для тех инвестиций, которые в той или иной мере контролируются Семьей. А развитие может осуществляться лишь в редких и небольших зонах, (пока) свободных от подобного контроля.

Это эссе я не смогу закончить на позитивно-конструктивной ноте. Ведь “мафия бессмертна”. Ее влияние можно резко ограничить лишь объединенными усилиями свободных граждан отдельно взятого региона и последовательной антифеодальной политикой центральной власти.

Но для этого нужна воля.

Впервые опубликовано в журнале «Бизнес Курс», № 20(347) 02.06.2010

А я вот вижу очевидное доброе зерно в разворачивающейся Сталиниане.

Режим уже настолько ослаб, что не в состоянии обеспечивать минимальное регулирование общественных отношений. Даже в достаточно острых ситуациях.

Кому-то не хватает Сталина — он тратит собственные средства на оклеивание автобуса венценосным ликом (Петербург) или размещение этого лика на рекламной установке (Омск).

Для кого-то Сталин — это табу, сравнимое со свастикой и, уж точно, более нетерпимое, чем неприличное слово на заборе. Они готовят бомбочки и баллончики с краской и наносят ущерб облику величайшего вождя всех времен и народов усатому изображению.

Сталинофилы — вновь собственными силами и за счет собственных средств — восстанавливают изображение. И теперь, видимо, будут прилагать дополнительные усилия для его защиты.

Но понятно, что и сталинофобы так просто не остановятся — будут искать все новые и новые способы сопротивления.

И все это - практически без вмешательства и иного содействия со стороны государства. Если не считать многочисленных псевдопатриотических сигналов, испускаемых Министерством правды.

Налицо серьезный гражданский конфликт. И, одновременно, запуск и разрастание процесса гражданской самоорганизации. Пусть по совершенно дурацкому, провокационному поводу. Пусть в виде очевидного идеологического противостояния. Но это именно то, чего так не хватало и не хватает российскому обществу уже десятки лет, - естественного развития социальной рефлексии, самостоятельной постановки общественно значимых проблем и, главное, - самостоятельного поиска их решения.

В нормальном состоянии общественно-государственной системы подобные конфликты регулируются в рамках действующих гражданско-правовых институтов. В наших условиях происходит еще более важный и знаменательный процесс - естественное формирование институтов в ответ на актуальные общественные запросы.

Пока эти попытки спонтанны и непрочны. Большинство из них остаются в идеологической зоне, далекой от реальных жизненных проблем - в ЖКХ, в экономике, в сфере власти и самоуправления. Но если процесс, действительно, пошел, то остановить его будет практически невозможно. Вслед за ТИГРом, который не прыгнул, Дымовским, который говорит, движением синих ведерок, которое боится политики, будут возникать более серьезные и более устойчивые инициативы. Снова будут создаваться альтернативные творческие союзы. Будут создаваться и крепнуть сетевые гражданские сообщества. Зона “альтернативной гражданской легитимности” будет расширяться, захватывать все новые и новые сферы деятельности и территории. И это неминуемо сформирует ситуацию “двоевластия”, каковая только и способна запустить процедуру реальной трансформации нынешнего режима. Не устраивающего большинство граждан России.

Пост и большая дискуссия в ЖЖ.

На недавнем диспуте “На Омске пора ставить крест?”, прошедшем в Омском Клубе, мы с оппонентом обменялись диаметральными трактовками известного изречения “Не в силе бог, а в правде”. Известный омский ревнитель старины Игорь Леонидович Коновалов утверждал, что именно прямым смыслом этой вечной фразы руководствуются все защитники исторической памяти, защищая редкие уцелевшие образцы материальной культуры старого Омска. Я показывал на актуальных примерах, что в реальности у нас, к сожалению, торжествует грубая сила и ложь. А редкими примерами восстановления исторической правды прикрывается тенденция разрушения и материальных, и духовных основ городской среды.

Самое страшное - то, что честность, порядочность не только сильно уступают лжи и хамству в обыденной жизни, но и почти перестали быть идеалом, образцом, на который принято ориентироваться. Нерушимое Честное слово мальчика-часового воспринимается многими как такой же миф, анахронизм, как и “подвиг Павлика Морозова”. Разве что с разными знаками.

Уличение политика или чиновника в грубой лжи не ведет к его немедленной отставке и крушении карьеры. Напротив - ложь и подлог становятся чуть ли не доблестью и эффективным средством для достижения карьерных целей во власти или “политике”. Редкие скандалы с разоблачениями вызваны не пристальным контролем чистоты и прозрачности власти, а банальными разборками и подсиживаниями внутри чиновничьих кланов.

Разрушение идеальных ориентиров, общественных норм ведет к резкой деформации всей системы общественных отношений. Девальвация честности ведет к резкому снижению общего уровня доверия во всех видах человеческих отношений. А это прямо ведет к разрушению общества, потому что именно доверие является его главной связкой: никакой человек не в состоянии в одиночку испытать всю сложность мира - мы вынуждены полагаться на опыт других людей и, значит, хотя бы в минимальной степени доверять другим людям. На доверии построена вся современная экономика. Кризисы - в головах. И кризисы тем мощнее и разрушительнее, чем дальше от реальности оказывается фальшивый мир фондовых пузырей, нефтяных игл и суверенных демократий.

Рост всеобщего недоверия стимулирует потребность использовать внешние, государственные институты как гаранты честности. И тут мы попадаем в жуткий замкнутый круг, потому что вынуждены раз за разом убеждаться в том, что современное государство российское не в состоянии выполнять эту важнейшую функцию, потому что оно само оказывается насквозь пропитано ложью. Основано на лжи. И удерживает “вертикаль лжи” на всех уровнях.

Результаты президентских выборов обеспечивают “коробками из-под ксерокса” или цинично подделывают на уровне протоколов, затем легко заметая следы, уничтожив всю избирательную документацию.

Губернатор обещает восстановить храм за счет спонсоров, но этим спонсором раз разом оказывается госбюджет, то есть общенародный кошелек. Губернатор признает, что “народ против храма”, но это ничуть не мешает ему грубо нарушить свое обещание. И вновь сила торжествует над правдой.

Заместитель мэра, отвечающий за правосознание, в официальном письме цинично лжет и изворачивается, лишь бы не допустить проведение мирной публичной акции в строгом соответствии с законом. А ее подчиненные по прямому указанию начальства подделывают документы, не боясь ни прокуратуры, ни суда, ни СМИ, ни общественного порицания.

Люди, лишь формой напоминающие сотрудников правоохранительных органов, ведут себя как члены группировки, в которой блатные понятия - выше Закона и Справедливости.

Есть ли выход из этого жуткого замкнутого круга? Вряд ли стоит надеяться на чудо самоочищения государственной машины. Эта задача - возвращение к жизни не по лжи - под силу только самому обществу. Лишь постепенным, трудным восстановлением институтов доверия можно переломить ситуацию. И начинать нужно с простых по форме, но очень сложных в реализации поступков: называть все вещи своими именами, поощрять честность и обязательность. Не терпеть лжи.

Не давать и не держать самому и не позволять другим держать нечестное слово.

Примечание: это эссе впервые было опубликовано в журнале “Бизнес курс” 5 мая 2010 года.

Россия – одно из самых мифологизированных государственных образований. Все бы ничего, но многие из этих мифов уж слишком сильно искажают реальность, мешают обществу адекватно встраиваться в современный мир и даже ставят под угрозу само его существование и развитие. Один из таких – государственный миф «о великой победе».

Общепризнанным результатом Второй Мировой войны является разгром стран «оси» объединенными усилиями союзников и последовавший за этим раздел Европы и мира на сферы влияния между СССР, с одной стороны, и Западом во главе с США, с другой. Никакой «победы советского народа» не было. Ведь нельзя же всерьез называть победителем народ, который за время войны понес самые значительные потери, и в результате войны не стал ни более свободным, ни более процветающим.

Если и можно говорить о победе, то о победе пирровой – принесшей всему миру новую напряженность, эскалацию вооружений и новые войны. Можно рассуждать о победе, «украденной» у народа, «присвоенной» тоталитарным режимом. Суть от этого не меняется. Реальными победителями, пожинателями плодов победы стали страны, утвердившие демократические институты как наиболее эффективные регуляторы экономической и политической свободы своих граждан. В этом смысле, по сути, к победителям можно отнести и народы Германии, Италии и Японии. Но не России.

Зачем же нужно усиливать искаженное мифологизированное восприятие истории? Затем, чтобы отвлечь от действительности, от рационального восприятия реальной ситуации в стране и мире. Затем, что создавать виртуальные миры и управлять ими гораздо проще, чем решать реальные проблемы. Затем, чтобы легче обосновать и удержать в мобилизационных и реваншистских рамках массовое сознание. Миф о «великой победе» естественным образом связан с государственно-патриотической идеологией, в которой абстрактные государственные фетиши имеют безусловно более высокую ценность, чем конкретные интересы общества и, тем более, отдельных людей. Российское государственное устройство остается тоталитарным по сути, а тоталитарное государство всегда предстает победителем «для внутреннего пользования» – даже за мгновения до краха.

Людям нужна не победа, а мир и достойная жизнь. Это вовсе не одно и тоже. Любая победа таит в себе беду – провоцирует обиду, накапливает потенциал новой войны. Победить несоизмеримо легче, чем обеспечить мир. России еще только предстоит научиться жить в мире – с собой и своими соседями. А не побеждать любой ценой – в прошлом и будущем.

Эскиз памятника “Война. Победа. Мир” (С) Виктор Корб, 2004

Примечание: это эссе впервые было напечатано в майском 2005 года журнале “Бизнес курс”.